«Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые!» Сухум Надежды Венедиктовой
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ООО “МЕМО”, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ООО “МЕМО”.
В литературном альманахе «Южный Кавказ», о котором шла речь в прошлой публикации, среди многих, обращает на себя внимание публикация Надежды Венедиктовой «Сухумский драйв конца 80-х». Слово «драйв», некогда модное, сегодня уже чуть устарело, новое поколение выбирает «вайб».
Как бы то ни было, этот очерк открывает перед нами картину Сухума 80-х.
Текст этот обращает на себя внимание не только прекрасным стилем изложения (Венедиктова – автор многих поэтических и прозаических произведений, печаталась во многих российских литературных журналах), не только ностальгической нотой, но самое главное – сложной гаммой чувств, которую этот очерк вызывает в финале. Именно это делает его не только памятником ушедшему времени, а важным и глубоким высказыванием, размышлением о судьбах, которые мы выбираем.
В этом смысле название очерка тут можно считать его единственным слабым местом, потому что оно не отражает главного, концентрируясь лишь на атмосфере.
А атмосфера тут конечно прекрасна, но... Скажите, какая из кавказских республик или какой из кавказских городов, от больших до малых, не может похвастаться той самой уникальной атмосферой из 80-х? Она была уникальной у всех, как бы парадоксально это не звучало.
Как бы мы к этому ни относились, но поздне-советское время на Кавказе, совпавшее с периодом застоя и «пятилеткой похорон» в СССР – это время яркого расцвета кавказской интеллигенции. Именно поэтому мы часто слышим «того Тбилиси уже нет», «того Баку уже нет», «того Цхинвали уже нет» и так далее по списку.
Людей, которые наполняли эти города, тот самый цвет нации, сегодня вспоминают как абсолютных легенд. Именно так и построен очерк Венедиктовой.
Его отправной точкой является начало 60-х годов, когда на набережной Сухума было открыто двух-палубное заведение отдыха – на нижней палубе ресторан, на верхней – кофейня. Заведение называлось «Амра» и, по словам автора, его возникновение стало началом новой «эпохи» в жизни города - ни больше, ни меньше:
«Довольно быстро кофейня с круговым обзором залива и побережья стала любимым местом сухумской богемы, где в непрерывной круговерти общения собирались те, кому размеренный курортный быт в советской упаковке был тесен – здесь импровизировали, подвергали сомнению устоявшиеся ценности, рождали остроты, обходившие весь город, и травили анекдоты, за которые еще десять лет назад могли услать в Сибирь».
А вот как автор описывает само ощущение от того времени, от того самого периода застоя – интересно, что в этом, казалось бы, не комплиментарном описании, все же между строками ощущается едва уловимая тоска по тому времени, не смотря на то, что автор и другие герои очерка «не очень одобряли советскую власть»:
«Еще в середине 80-х СССР казался незыблемым, как скала, вид с которой простирался на десятки тысяч километров – тягучая, вялая стабильность засасывала и превращала будущее в простое отражение настоящего. Эпоха застоя обладала особым видом неподвижности – казалось, что ничего не происходит, историческое время течет, как равнинная река, и даже лень в этом контексте завораживала своей значительностью и глубиной залегания в повседневности».
Основную часть очерка составляет описание посетителей «Амры», тех самых городских легенд. Некоторые из них – известные личности, но даже когда речь идет о неизвестных персоналиях, автор описывает их так красиво, что у читателя возникает ощущение богом помеченного места – исторический город в исторический период своего времени.
«Даже краткий визит на «Амру» оставлял ощущение полноты жизни, особенно в летние полгода, когда помимо завсегдатаев здесь непрерывно мелькали незнакомые лица и интонации – это был праздник неформального общения, свободного от идеологии и штампов, Забежать на десять минут, чтобы найти нужного человека, а заодно охватить взглядом всю человеческую круговерть – за одним столиком поэт и историк Станислав Лакоба угощает кофе и колоритным рассказом московского германиста-диссидента Льва Копелева и его жену; неподалеку Лиана Кварчелия щебечет с подругами, а на ее узком лице под густыми кудрями счастье от того, что вся жизнь впереди; рядом врач, чемпион мира по стрельбе из пистолета и вдохновенный автор невероятных сюжетов Марлен Папава рассказывает очередную байку Лене Заводской, благодарное внимание которой превращает это в ослепительную реальность, а за соседним столиком напропалую кокетничает с кем-то журналистка Юля Соловьева, блистающая в любое время года обнаженными великосветскими плечами».
Насколько оправдан такой возвышенный стиль описания – спросите вы? Насколько он коррелирует с реальностью, которая у каждого могла быть своя? Тут ответ может быть только один – художник не воссоздает действительность в точности, а создает свою. Иначе говоря – принимайте на веру или не принимайте вовсе, дело ваше.
По ходу очерка перед читателем встает не только картинка кофейного братства «Амры», а в целом города, Абхазии, которую наполняли поэты, художники, археологи и другие выдающиеся люди, из которых тогда и состояло «поколение без опыта перемен». Именно отсутствие этого опыта и заставляло их торопить эти перемены и ждать от них ощущения новизны. Что было дальше мы все знаем.
Сожалеет ли об этом автор очерка или наоборот, уверен в сделанном тогда выборе?
Ответ на это дает финальная фраза, сложная по замыслу и чувственной гамме, которую лучше оставить без комментариев, чтобы исказить ее посыл своим толкованием:
«Тогда мы еще не знали, что нам повезло! Что нас призвали всеблагие*, как собеседников на пир – развал СССР, война, гибель друзей, блокада и жестокое искушение свободой уже вызревали в будущем, как «изабелла», которой мы любили лакомиться в конце сентября».
* Лишь одна подсказка – в тексте не указано, что «призвали всеблагие» это отсылка к известному стихотворению Федора Тютчева «Цицерон»:
Оратор римский говорил
Средь бурь гражданских и тревоги:
"Я поздно встал - и на дороге
Застигнут ночью Рима был!"
Так!.. но, прощаясь с римской славой,
С Капитолийской высоты
Во всем величье видел ты
Закат звезды ее кровавой!..
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был -
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!
